Мы можем только догадываться, что думал Бурр по этому поводу. Тацит замечает, с достаточной долей правдоподобия, что его беспокоило то, какой будет реакция армии на падение женщины, которая была дочерью всеми любимого Германика. Да и сам Нерон не считал, что может поручить ее убийство своим телохранителям. Что же касается Сенеки, его отношение может быть до некоторой степени реконструировано из его произведений. В философских эссе и трагических пьесах он постоянно размышляет над трудноразрешимой проблемой гармонии принципов личности и политической деятельности. В этом он очень отличается от воззрений богатого молодого поэта-«сатирика» Персия, который тоже писал в это время. Потому что он, хотя его колкий подход был полярно противоположен понятиям, бытовавшим при дворе Нерона, ни разу даже не намекнул и не сказал ни одного критического слова о политической ситуации в империи. В трудах Сенеки, с другой стороны, довольно много разглагольствований о пороках тиранов (к примеру, в «Троянках», «Фиесте», в трактате «О гневе»), к которым можно было причислить не последнего императора, а другого – Калигулу (37-41 гг.), который был взят в качестве типичного примера.

…Властные, богатые Меж тем желают больше, чем дозволено.

Мочь все стремится тот, кто может многое [16] .

(Сенека. Федра, 215)

Сенека также восхвалял стоического, безгрешного человека, противостоит тирану: Катон, боровшийся сто лет тому назад против Юлия Цезаря, изображен (как и более ранними писателями) мудрецом. Сенека явно имеет в виду случай с Платоном (тот отказался от компромисса с тираном Дионисием из Сиракуз), который приводится Тацитом, заявлявшим позднее, что у Нерона зачастую было больше причин жаловаться на его свободу речей, чем на его подобострастие. Сенека остро ощущал, что наступает момент, когда возврата к прежнему уже нет. Он говорил, что сдержит свое обещание пойти на пир, если будет всего лишь холодно, но не тогда, когда снегопад.

Тиран может стать таким деспотичным, что единственное, что останется его советникам, – это удалить его со сцены. Он пишет в трактате «О благодеяниях», что если вся надежда на здравомыслие тирана уходит навсегда, то доброта, которой он платит ему, станет добротой ко всему миру. Расставание с жизнью – вот лучшее средство для него самого, а для того, кто никогда снова не станет самим собой, лучше всего уйти из жизни.

Эти слова могли быть написаны вскоре после восшествия на престол Нерона, но более вероятно, что их можно отнести приблизительно к 63 году. Во всяком случае, удручающий акт матереубийства в 59 году не только резко положил конец любым мечтам о философски настроенном принцепсе, но и заставил Сенеку отказаться от надежды на своего бывшего протеже, и его чувства совпадают с теми, что чувствовал Гамлет.

О сердце, не утрать природы;
пусть Душа Нерона в эту грудь не внидет;
Я буду с ней жесток, но я не изверг… [17]
(Перевод М. Лозинского)

Поступок был действительно ужасающий. И все-таки ради практической пользы государства Сенека, очевидно, решил, что момент действия еще не наступил. Национальные интересы, казалось, требовали заключения, что император все еще не дошел до того момента, когда возврата к прежнему уже нет.

В этом состоит постоянная дилемма для сотрудничающих с режимом. Так это или нет, но они всегда будут думать, как бы принести побольше пользы своим соотечественникам, да и самим себе, как бы, оставаясь на свои постах, предотвратить еще худшие бедствия. Они будут считать, что их отставка может повлечь большую вероятность для государства погрязнуть в насилии. И именно так, очевидно, решил Сенека в 59 году. Его собственной безопасности недавно угрожал один зловредный обвинитель. Да к тому же он был слишком хорошо осведомлен, что практика не всегда совпадает с теорией [18] .

Безоговорочное признание необходимости такого поведения появляется в его позднем трактате «О гневе», в котором он цитирует замечание старого придворного о том, что тот выжил, снося побои и вознося благодарности за них.

Другими словами, если сотрудничающий с режимом в состоянии принести пользу, оставаясь на своем посту, следует реалистично понимать, что его возможности в этом направлении чрезвычайно ограниченны. В другую эпоху Томас Уортон (Warton) писал:

Содом не может быть исправлен святым папой!

Перспектива исправить Нерона была в равной степени необнадеживающей. Сенека в своем произведении «О благодеяниях» довольно многозначительно замечает, говоря о деспотизме вообще, что если тиран желает артистов и шлюх и такие дары смогут смягчить его ярость, то он с готовностью предоставит их ему.

Сенека, несмотря на такие мрачные размышления, верил, что есть смысл играть такую недостойную роль. Такого же мнения придерживался и историк Тацит. В отличие от многих поздних критиков он выносит благосклонный вердикт попыткам Сенеки. Он полагал, что в удручающе трудных условиях этих опасных имперских режимов позиция Сенеки была правильной. Тесть самого Тацита Агрикола, которым он восхищался, сыграл гораздо более соглашательскую роль при гораздо более тираничном Домициане (81-96 гг.), – и, следовательно, историку казалось, что упрямая, но ненавязчивая настойчивость Сенеки без многочисленных иллюзий и даже надежд в равной степени заслуживает похвалы. В одном из своих писем к другу Луцилию Младшему из Помпей Сенека предлагал держаться как можно дальше от скользких мест, мотивируя тем, что даже на твердой земле мы стоим не слишком устойчиво. А в своем последнем письме он добавляет, что самые удачливые люди, как правило, самые несчастные.

Итак, Сенека показал, насколько далеко он готов зайти с Нероном. Более того, возможно, в это же время он выказал еще большую готовность забавлять молодой и циничный двор. Это подчеркивается опубликованием его беспощадной пародии, как в прозе, так и в стихах, на смерть Клавдия. Она известна под названием «Отыквление Божественного Клавдия», что, по словам Диона Кассия, было издевательской насмешкой над его обожествлением (Apotheosis).

Это произведение обычно относят приблизительно к 54-55 годам, сразу же после восшествия на престол Нерона, но эта дата, вероятно, неверна, поскольку, хотя Агриппина и была, по-видимому, причастна к смерти Клавдия, ее все-таки сделали жрицей культа нового бога. Поэтому едва ли было осмотрительно для человека в положении Сенеки высмеивать обожествленного императора столь оскорбительно, в то время когда Агриппина находилась на высоте власти или пока она вообще была жива. Эта литературная попытка проливает неординарный свет на переменчивость взглядов ее автора, ибо в ней Август фигурирует в качестве одного из самых ярых обличителей Клавдия. Это далекий отголосок 54-55 годов – времени, когда официальные монеты изображали Божественного Августа (Divus Augustus) и Божественного Клавдия (Divus Claudius) едущими вместе в церемониальной колеснице с впряженными в нее слонами. Мы узнаем из «Панегириков» Плиния Младшего, что Нерон считал обожествление Клавдия шуткой, и именно теперь, когда жрица Божественного Клавдия устранена с пути, эта насмешка стала известна.

Глава 5. ИМПЕРАТОР, КОТОРЫЙ ПОЕТ, ЛИЦЕДЕЙСТВУЕТ И УЧАСТВУЕТ В ГОНКАХ НА КОЛЕСНИЦАХ

Для Нерона устранение Агриппины в основном означало, что теперь он мог, не ощущая больше давления с ее стороны и раздражения от ее неодобрения, погрузиться в деятельность, которую она презирала, а он любил больше всего на свете: пение, лицедейство и гонки на колесницах.

вернуться

16

Цит. по кн.: Сенека. Трагедии. М.: Искусство, 1991.

вернуться

17

Цит. по кн.: Шекспир У. Избранное. В 2-х ч. Ч. 1. М.: Просвещение, 1984. 240 с, ил.

вернуться

18

Сенека. О гневе. Его пьеса «Геркулес в безумье» содержит размышления по поводу тщетности подобных действий.